Великая Княжна Ольга Николаевна >>>

Юлия Александровна фон Ден, близкая подруга Императрицы Александры Федоровны, вспоминала: «Самой старшей из четырех сестер-красавиц была Великая Княжна Ольга Николаевна. Это было милое создание. Всякий, кто видел Ее, тотчас влюблялся. В детстве Она была некрасивой, но в пятнадцать лет как-то сразу похорошела. Немного выше среднего роста, свежее лицо, темно-синие глаза, пышные светло-русые волосы, красивые руки и ноги. К жизни Ольга Николаевна относилась серьезно, была наделена умом и покладистым характером. На мой взгляд, это была волевая натура».

Софи Бухсгевден оставила такое описание Великой Княжны Ольги: «Великая Княжна Ольга Николаевна была красивая, высокая, со смеющимися голубыми глазами… Она прекрасно ездила верхом и танцевала. Из всех сестер Она была самая умная, самая музыкальная; по мнению Ее учителей, Она обладала абсолютным слухом. Она могла сыграть на слух любую услышанную мелодию, переложить сложные музыкальные пьесы… Ольга Николаевна была очень непосредственна, иногда слишком откровенна, всегда искренна.

Она была очень обаятельная и самая веселая. Когда Она училась, бедным учителям приходилось испытывать на себе множество Ее всевозможных штучек, которые Она изобретала, чтобы подшутить над ними. Да и повзрослев, Она не оставляла случая позабавиться. Она была щедра и немедленно отзывалась на любую просьбу».

Более других детей Великая Княжна Ольга была похожа на Государя Николая, которого Она, по словам учителя Сиднея Гиббса, «любила больше всего на свете».

Она обожала Его, Ее так и называли — «Дочь отца». Но, унаследовав сильную отцовскую волю, Ольга не успела научиться, подобно ему, сдерживать себя. «Ее манеры были «жесткие»», — читаем мы у Н. А. Соколова. Старшая Царевна была вспыльчива, хотя и отходчива. Отец при удивительной доброте и нелукавстве умел скрывать свои чувства, его дочь — истинная женщина — этого совершенно не умела.

Ей не хватало собранности, и некоторая неровность характера отличала Ее от сестер. Можно сказать, что Она была капризнее сестер. И отношения с матерью у Великой Княжны Ольги складывались сложнее, чем с отцом. Все усилия матери и отца были направлены на то, чтобы сохранить ясный свет «хрустальной души» своего старшего ребенка, быть может самого непростого по характеру ребенка, и им это удалось.

Вот выдержки из писем — примеры, чем отвечала мать на капризность и своенравие своей горячо любимой старшей дочери: «Ты бываешь такой милой со мной, будь такой же и с сестрами. Покажи свое любящее сердце». «Моя милая, дорогая девочка, я надеюсь, что все обошлось хорошо. Я так много думала о тебе, моя бедняжка, хорошо зная по опыту, как неприятны бывают такие недоразумения.

Чувствуешь себя такой несчастной, когда кто-то на тебя сердится.

Мы все должны переносить испытания: и взрослые люди и маленькие дети, Бог преподает нам урок терпения. Я знаю, что для тебя это особенно трудно, так как ты очень глубоко все переживаешь и у тебя горячий нрав. Но ты должна научиться обуздывать свой язык. Быстро помолись, чтобы Бог тебе помог сочувствовать и не думай о себе. Тогда с Божией помощью тебе будет легче терпеть. Да благословит тебя Бог. Да, старайся быть более послушной и не будь чересчур нетерпеливой, не впадай от этого в гнев. Меня это очень расстраивает, Ты ведь сейчас совсем большая. Ты видишь, как Анастасия начинает повторять за тобой, дитя мое».

В мягком, полном любви увещевании чувствуется материнская твердость, благословение дочери на решительную борьбу со своими недостатками. Императрица понимала, что Ольга Николаевна, похоже, обладала большой глубиной и тонкостью чувств, иногда скрывающихся за некоторой нервностью. Она кажется загадочнее своих сестер.

Мы читаем, как непосредственна и весела была Ольга Николаевна, как отрадно было с ней окружающим. Но вот что пишет М. К Дитерихс: «Вместе с тем Великая Княжна Ольга Николаевна оставляла в изучавших Ее натуру людях впечатление человека, как будто бы пережившего в жизни какое-то большое горе», «Бывало, она смеется, а чувствуется, что ее смех только внешний, а там, в глубине души, ей вовсе не смешно, а грустно».

Софи Бухсгевден: «Ольга Николаевна была предана Своему Отцу.

Ужас революции повлиял на нее гораздо больше, чем на других. Она полностью изменилась, исчезла ее жизнерадостность». Мы уже говорили о том, что Ольга, будучи подростком, переживала чувство влюбленности, позднее могла даже перенести какую-то скрытую от всех личную драму. Переписка Императрицы с мужем и самой Ольгой указывают на что-то подобное. В этих письмах мы найдем конкретный пример того, о чем шла речь выше, — как чутко и бережно относились Августейшие Родители к чувствам своих детей: «Да, Н. П. очень мил. Я не знаю, верующий ли он. Но незачем о нем думать. А то в голову приходят разные глупости и заставляют кого-то краснеть». «Я знаю, о ком Ты думала в вагоне, — не печалься так. Скоро с Божией помощью Ты его снова увидишь. Не думай слишком много о Н. П. Это тебя расстраивает». «Я уже давно заметила, что Ты какая-то грустная, но не задавала вопросов, потому что людям не нравится, когда их расспрашивают… Конечно, возвращаться домой, к урокам (а это неизбежно) после долгих каникул и веселой жизни с родственниками и приятными молодыми людьми нелегко… Я хорошо знаю о твоих чувствах к… бедняжке. Старайся не думать о нем слишком много, вот что сказал наш друг. Видишь ли, другие могут заметить, как Ты на него смотришь, и начнутся разговоры…

Сейчас, когда ты уже большая девочка, ты всегда должна быть осмотрительной и не показывать своих чувств. Нельзя показывать другим свои чувства, когда эти другие могут счесть их неприличными… Помоги тебе Бог. Не унывай и не думай, что ты делаешь что-то ужасное. Да благословит тебя Бог. Крепко целую. Твоя старая Мама».

В январе 1916 года, когда Ольге шел уже двадцатый год, начались разговоры о том, чтобы выдать Ее замуж за великого князя Бориса Владимировича. Но Императрица была против. Она писала супругу: «Мысль о Борисе слишком несимпатична, и я уверена, что наша дочь никогда бы не согласилась за него выйти замуж, и я ее прекрасно поняла бы».

Тут же Ее Величество добавляет: «У нее в голове и сердце были другие мысли — это святые тайны молодой девушки, другие их не должны знать, это для Ольги было бы страшно больно. Она так восприимчива».

Из переписки Государя и Государыни ясно, что Ольга жаждала большого женского счастья, которое обошло ее стороной. Началась Первая мировая война.

«Первые годы войны, когда внимание всех было приковано всецело к фронту, совершенно, перестроили жизнь Великой Княжны Ольги. Из замкнутого круга семьи с Ее простой, строго размеренной жизнью ей пришлось вопреки всем склонностям и чертам Ее характера повести жизнь работницы вне семьи, а иногда и общественного деятеля…

Часто Великим Княжнам приходилось самим выезжать в Петроград для председательствования в благотворительных комитетах их имени или для сбора пожертвований. Для Великой Княжны Ольги это было непривычным и очень нелегким делом, так как Она и стеснялась, и не любила никаких личных выступлений» (П. Савченко). Забежим вперед и скажем, что Ее сестра Татьяна, которой тесен был круг семейных обязанностей, на новых поприщах чувствовала себя как рыба в воде. Ольга же, похоже, не была создана для общественной жизни.

Каждый должен трудиться по мере сил, поэтому и в комитете, и в госпитале Великая Княжна Ольга работала меньше, чем Татьяна. Она, похоже, вообще была хрупкого здоровья. Но была ли Она при этом принцессой на горошине? Т.Е. Мельник-Боткина: «Великая Княжна Ольга Николаевна, более слабая здоровьем и нервами, недолго вынесла работу хирургической сестры, но лазарета не бросила, а продолжала работать в палатах, наравне с другими сестрами убирая за больными».

Софья Яковлевна Офросимова писала: «Великую Княжну Ольгу Николаевну все обожали, боготворили; про нее больше всего любили мне рассказывать раненые.

Однажды привезли новую партию раненых. Их, как всегда, на вокзале встретили Великие Княжны. Они исполняли все, что Им приказывали доктора, и даже мыли ноги раненым, чтобы тут же, на вокзале, очистить раны от грязи и предохранить от заражения крови.

После долгой и тяжелой работы Княжны с другими сестрами размещали раненых по палатам. Усталая Великая Княжна Ольга Николаевна присела на постель одного из вновь привезенных солдат. Солдат тотчас же пустился в разговоры. Ольга Николаевна, как и всегда, и словом не обмолвилась, что Она Великая Княжна.

— Умаялась, сердечная? — спросил солдат.
— Да, немного устала. Это хорошо, когда устанешь.
— Чего же тут хорошего?
— Значит, поработала.
— Этак тебе не тут сидеть надо. На фронт бы поехала.
— Да моя мечта — на фронт попасть.
— Чего же? Поезжай.
— Я бы поехала, да отец не пускает, говорит, что я здоровьем для этого слишком слаба.
— А ты плюнь на отца да поезжай.
Княжна рассмеялась.
— Нет, уж плюнуть-то не могу. Уж очень мы друг друга любим.

 

Великая Княжна Татьяна Николаевна >>>

Эта была девушка вполне сложившегося характера, прямой, честной и чистой натуры, в ней отмечались исключительная склонность к установлению порядка в жизни и сильно развитое сознание долга. Она ведала за болезнью матери, распорядками в доме, заботилась об Алексее Николаевиче и часто сопровождала Государя на его прогулках.

В детстве Цесаревна любила купание и игры на воздухе, с удовольствием собирала цветы и ягоды. Из домашних развлечений предпочитала  рисование, книжки с картинками, вязание и «кукольный дом». Она колола крохотные пальчики спицами, но только хмурилась, не плакала. С детства  императрица–мать отмечала ее внешнюю сдержанность, задумчивость и спокойствие, при полной игре чувств и эмоций – внутри души. Все портреты юной Татьяны Николаевны, оставленные современниками, очень схожи между собой.

Софья Яковлевна Офросимова, фрейлина императрицы, писала: «Направо от меня сидит Великая княжна Татьяна Николаевна. Она Великая княжна с головы до ног, так она аристократична и царственна! Лицо ее матово-бледно, только чуть-чуть розовеют щеки, точно из-под ее тонкой кожи пробивается розовый атлас. Профиль ее безупречно красив, он словно выточен из мрамора резцом большого художника. Своеобразность и оригинальность придают ее лицу далеко расставленные друг от друга глаза. Ей больше, чем сестрам, идут косынка сестры милосердия и красный крест на груди. Она реже смеется, чем сестры. Лицо ее иногда имеет сосредоточенное и строгое выражение. В эти минуты она похожа на мать. На бледных чертах ее лица — следы напряженной мысли и подчас даже грусти. Я без слов чувствую, что она какая-то особенная, иная, чем сестры, несмотря на общую с ними доброту и приветливость. Я чувствую, что в ней — свой целый замкнутый и своеобразный мир».

Юлия Александровна фон Ден отмечала: «Великая княжна Татьяна Николаевна была столь же обаятельной, как и ее старшая сестра, но по-своему. Ее часто называли гордячкой, но я не знала никого, кому бы гордыня была бы менее свойственна, чем ей. С ней произошло то же, что и с Ее Величеством. Ее застенчивость и сдержанность принимали за высокомерие, однако стоило вам познакомиться с ней поближе и завоевать ее доверие, как сдержанность исчезала и перед вами представала подлинная Татьяна Николаевна.

Она обладала поэтической натурой, жаждала настоящей дружбы. Его Величество горячо любил вторую дочь, и сестры шутили, что если надо обратиться к Государю с какой-то просьбой, то «непременно уже Татьяна должна попросить Рapa, чтобы он нам это разрешил». Очень высокая, тонкая, как тростинка, она была наделена изящным профилем камеи и каштановыми волосами. Она была свежа, хрупка и чиста, как роза».

А.А.Танеева–Вырубова вспоминала в своих мемуарах о Царской Семье: «Татьяна Николаевна была в мать — худенькая и высокая. Она редко шалила и сдержанностью и манерами напоминала Государыню. Она всегда останавливала сестер, напоминала волю матери, отчего они постоянно называли ее «гувернанткой». Родители, казалось мне, любили ее больше других. Государь говорил мне, что Татьяна Николаевна ему сильно напоминает характером и манерами Государыню. Мне также казалось, что Татьяна Николаевна была очень популярна: все ее любили — и домашние, и учителя, и в лазаретах. Она была самая общительная и хотела иметь подруг».

П. Жильяр писал: «Татьяна Николаевна от природы скорее сдержанная, обладала волей, но была менее откровенна и непосредственна, чем старшая сестра. Она была также менее даровита, но искупала этот недостаток большой последовательностью и ровностью характера. Она была очень красива, хотя не имела прелести Ольги Николаевны. Если только Императрица и делала разницу между дочерьми, то ее любимицей была, конечно, Татьяна Николаевна.

Не то, чтобы ее сестры любили мать меньше ее, но Татьяна Николаевна умела окружать ее постоянной заботливостью и никогда не позволяла себе показать, что она не в духе. Своей красотой и природным умением держаться в обществе она слегка затеняла сестру, которая меньше занималась своей особой и как-то стушевывалась. Тем не менее, эти обе сестры нежно любили друг друга, между ними было только полтора года разницы, что, естественно, их сближало. Их звали «большие», тогда как Марию Николаевну и Анастасию Николаевну продолжали звать «маленькие».

Из всех преподаваемых ей предметов Татьяна Николаевна предпочитала уроки музыки и танцев. На тех немногих балах, где она успела побывать, танцевала легко и красиво. Однако, как свидетельствовали хорошо знавшие ее люди, основой ее жизни были дом, хозяйство, рукоделие.

В 1911 назначена шефом 8-го Вознесенского уланского полка.

В 1914, с началом Великой войны, Татьяна Николаевна вместе с матерью и сестрой, великой княжной Ольгой Николаевной, «изволили прослушать двухмесячный курс и выдержать установленный экзамен по утвержденной программе», что позволило им стать сестрами милосердия военного времени, получив об этом соответствующие свидетельства. Кроме того, княжна являлась почетной председательницей «Татьянинского комитета» — организации, занимавшейся оказанием помощи беженцам и другим людям, пострадавшим в результате военных действий.

После февральского переворота разделила судьбу своей семьи: после ареста в Царском Селе, вместе с семьёй перевезена в Тобольск, затем в Екатеринбург. В Екатеринбурге Татьяна все чаще читала матери по ее просьбе «духовное чтение»: книги о житии Серафима Саровского и Божией матери, «Патерик Киево–Печерской лавры», Библию в коричневом переплете с лиловой, муаровой, почти выцветшей закладкой. Лилово – сиреневым был и дневник Александры Федоровны, который Татьяна подарила ей на Новый год, смастерив обложку из куска ее шелкового шарфа. Титульный лист украшала надпись, сделанная по-английски, изящным, летящим почерком, чуть наискось, с неизменным парафом — росчерком: «Моей любимой, дорогой МамА, с лучшими пожеланиями счастливого Нового года. Пусть будет Божие благословение с тобой и защищает оно тебя всегда. Любящая дочь Татьяна».

 

Великая Княжна Мария Николаевна

Третья дочь в семье императора Николая II и императрицы Александры Федоровны в крещении получила имя Мария в честь небесной покровительницы Марии Магдалины, одной из жен-мироносец.

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА » была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре».

Княжна была поразительно красива: со светло-русыми волосами и большими темно-синими глазами, которые в семье ласково называли «Машкины блюдца».

Софья Яковлевна Офросимова, фрейлина императрицы, писала о Марии с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

Как и старшие сестры, Мария отличалась скромностью, непритязательностью, сердечностью и добротой. О характере княжны М. К. Дитерихс писал: «Великая княжна Мария Николаевна была самая красивая, типично русская, добродушная, веселая, с ровным характером, приветливая девушка. Она умела и любила поговорить с каждым, в особенности с простым человеком. Во время прогулок в парке вечно она, бывало, заводила разговоры с солдатами охраны, расспрашивала их и прекрасно помнила, у кого как звать жену, сколько ребятишек, сколько земли и т. п. У нее находилось всегда много общих тем для бесед с ними. За свою простоту она получила в семье кличку «Машка»; так звали ее сестры и цесаревич Алексей Николаевич».

Юлия Александровна фон Ден говорила, что Мария не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем.

Во время войны императрица отдала под госпитальные помещения многие из дворцовых комнат. Старшие сёстры Ольга и Татьяна вместе с матерью стали сёстрами милосердия; Мария и Анастасия, как слишком юные для такой тяжёлой работы, стали патронессами госпиталя. Обе сестры отдавали собственные деньги на закупку лекарств, читали раненым вслух, вязали им вещи, играли в карты и в шашки, писали под их диктовку письма домой, и по вечерам развлекали телефонными разговорами, шили бельё, готовили бинты и корпию.

Мария и Анастасия давали раненым концерты и всеми силами старались отвлечь их от тяжелых мыслей. Дни напролет они проводили в госпитале, неохотно отрываясь от работы ради уроков. Мария предпочитала сидеть у изголовья раненых и расспрашивать об их семьях, детях, и знала по именам практически всех.

Несмотря на юный возраст, великая княжна обладала незаурядным мужеством, которое проявила в страшные революционные дни. Анна Танеева писала: «…никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, Она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец. И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и Ее храбрая Дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались». В момент расстрела Мария стояла позади матери.

 

Великая Княжна Анастасия Николаевна

Анастасия была очень игривой. Несмотря на свое телосложение (низенькая, плотная), за которое сестры называли её «кубышкой», она ловко лазала по деревьям и часто отказывалась из озорства слазить, обожала играть в прятки, в лапту и другие игры, играла на балалайке и гитаре, ввела в моду среди своих сестер вплетать в волосы цветы и ленты.

Николай записал в своем дневнике: «Около 3 часов у Аликс начались сильные боли. В 4 часа я встал и пошел к себе и оделся. Ровно в 6 утра родилась дочка Анастасия. Всё свершилось при отличных условиях скоро и, слава Богу, без осложнений. Благодаря тому, что всё началось и кончилось, пока все ещё спали, у нас обоих было чувство спокойствия и уединения! После этого засел за писание телеграмм и оповещение родственников во все концы света. К счастью, Аликс чувствует себя хорошо. Малышка весит 11½ фунта и рост имеет в 55 см.»

В 1901 году, после её рождения, имя св. Анастасии Узорешительницы в честь княжны получил Каспийский 148-й пехотный полк. Свой полковой праздник он стал отмечать 22 декабря, в день святой. Полковая церковь была возведена в Петергофе архитектором Михаилом Фёдоровичем Вержбицким. В 14 она стала его почётным командиром (полковником), о чём Николай сделал соответствующую запись в своём дневнике. Отныне полк стал официально именоваться 148-й Каспийский Её императорского высочества великой княжны Анастасии пехотный полк.

По воспоминаниям современников, детей императора не баловали роскошью. Анастасия делила комнату со старшей сестрой Марией. Стены комнаты были серыми, потолок украшен изображениями бабочек. На стенах — иконы и фотографии. Мебель выдержана в белых и зеленых тонах, обстановка простая, почти спартанская, кушетка с вышитыми подушечками, и армейская койка, на которой великая княжна спала круглый год.

Эта койка двигалась по комнате, чтобы зимой оказаться в более освещённой и тёплой части комнаты, а летом иногда вытаскивалась даже на балкон, чтобы можно было отдохнуть от духоты и жары. Эту же койку брали с собой на каникулы в Ливадийский дворец, на ней же Великая княжна спала во время сибирской ссылки. Одна большая комната по соседству, разделенная занавеской пополам, служила великим княжнам общим будуаром и ванной.

Жизнь великих княжон была достаточно однообразной. Завтрак в 9 часов, второй завтрак — в 13.00 или в 12.30 по воскресеньям. В пять часов — чай, в восемь — общий ужин, причём еда была достаточно простой и непритязательной. По вечерам девочки решали шарады и занимались вышиванием, в то время как отец читал им вслух.

Рано утром полагалось принимать холодную ванну, вечером — тёплую, в которую добавлялось несколько капель духов, причём Анастасия предпочитала духи Коти с запахом фиалок.

Как другие дети императора, Анастасия получила домашнее образование. Обучение началось в восьмилетнем возрасте, в программу входили французский, английский и немецкий языки, история, география, закон Божий, естественные науки, рисование, грамматика, арифметика, а также танцы и музыка.

Прилежанием в учёбе Анастасия не отличалась, она терпеть не могла грамматику, писала с ужасающими ошибками, а арифметику с детской непосредственностью именовала «свинством».

Преподаватель английского языка Сидней Гиббс вспоминал, что однажды она пыталась подкупить его букетом цветов, чтобы повысить оценку, а после его отказа отдала эти цветы учителю русского языка — Петрову.

«Самая младшая из Великих Княжон, Анастасия Николаевна, казалось, была из ртути, а не из плоти и крови. Она была очень, чрезвычайно остроумна и обладала несомненным даром мима. Во всем умела находить забавную сторону… Думаю, из нее вышла бы превосходная комедийная актриса. Она то и дело проказничала, это был настоящий сорванец, но я бы не посмела сказать, что Она отставала в Своем развитии, как однажды заявил месье Жильяр, наставник Цесаревича.

Во время революции Анастасии исполнилось всего шестнадцать — в конце концов не ахти какой преклонный возраст! Она была хорошенькой, но лицо у нее было смышленое, и в глазах светился недюжинный ум», — отмечала  Юлия фон Ден.

Девочка-«сорванец», «Швибз» отличалась веселым нравом и ребячливостью.
А. А. Танеева писала: «Анастасия Николаевна всегда шалила, лазила, пряталась, смешила всех Своими выходками, и усмотреть за ней было нелегко».

Т. Е. Мельник-Боткина вспоминала: «Больше всего мы видели Анастасию Николаевну. Она приходила и садилась в ногах дивана, на котором лежал отец, а вечером, когда при закате солнца должна была стрелять пушка, Она всегда делала вид, что страшно боится, и забивалась в самый дальний уголок, затыкая уши и смотря большими деланно-испуганными глазками. Иногда, чинно разговаривая, Она, если мы вставали за чем-либо, незаметно подставляла нам ножку».

М. К Дитерихс отмечал: «Великая Княжна Анастасия Николаевна, несмотря на свои семнадцать лет, была еще совершенным ребенком. Такое впечатление Она производила главным образом своей внешностью и своим веселым характером. Она была низенькая, очень плотная, — «кубышка», как дразнили Ее сестры. Ее отличительной чертой было подмечать слабые стороны людей и талантливо имитировать их. Это был природный, даровитый комик. Вечно, бывало, Она всех смешила, сохраняя деланно-серьезный вид».

«Все любили Анастасию, так как Своим очарованием каждое серое мгновение Она умела претворить в радость и рассеять всякую заботу своей девичьей веселостью. Мать Анастасии, человек суровый, не раз пробовала выговаривать дочери, но эти выговоры обыкновенно кончались смехом и поцелуями. Отец, брат, старшие сестры, учительница, француз и домашний врач, преподаватель музыки, горничная, лакей — все домашние обожали Анастасию.

«Анастасия Николаевна была… большая шалунья, и не без лукавства. Она во всем быстро схватывала смешные стороны; против Ее выпадов трудно было бороться. Она была баловница — недостаток, от которого Она исправилась с годами. Очень ленивая, как это бывает иногда с очень способными детьми, Она обладала прекрасным произношением французского языка и разыгрывала маленькие театральные сцены с настоящим талантом. Она была так весела и так умела разогнать морщины у всякого, кто был не в духе, что некоторые из окружающих стали, вспоминая прозвище, данное Ее Матери при английском дворе, звать Ее «Солнечный луч»» (П. Жильяр).

Софья Яковлевна Офросимова писала: «Когда приходили Княжны, в особенности Великая Княжна Анастасия Николаевна, начинались страшная возня и шалости. Великая Княжна Анастасия Николаевна была отчаянной шалуньей и верным другом во всех приказаниях Цесаревича.(…)

Острый, подчас беспощадный язычок рассказывает о всем виденном. Всюду, где Она появляется, загорается неудержимая жизнь и звучит веселый смех. При ней «даже раненые пляшут», по собственному Ее выражению. Как ей не сидится за шитьем! Но бледные, тонкие руки Татьяны Николаевны быстро вяжут рукавицу, Ольга Николаевна еще ниже склонила голову над шитьем, а Мария Николаевна выбирает новую работу. Надо сидеть и работать… И Ее быстрая ручка берет первую попавшуюся детскую рубашонку» (С. Я. Офросимова).

Живость и быстроту Анастасии использовала Александра Федоровна, когда Сама из-за болезни вынуждена была сидеть без движения. «Мои ноги», — говорила Государыня про младшую Дочь. И в заключении Анастасия осталась веселой.

«В России гремит революция… Семья Анастасии занимает отдельный дом, окруженный стражей. Разрешается выходить в сад, но не разрешается выходить в город. Перевозят всех в Тобольск. Там тоже запрещено выходить из дому. Анастасия остается веселой. Однажды устроили любительский спектакль. Сама играла главную роль и в самых чувствительных сценах выказала столько комизма, что даже суровая мать Анастасии «умирала со смеху», как записал в своем дневнике домашний врач доктор Боткин» (В. Грубинский. «Анастасия»).

Анастасия сохраняла отличное расположение духа. В письме, рассказывающем о переезде на поезде в Екатеринбург (где предстояло поселиться в доме Ипатьева), слышатся нотки юмора:

«Мой дорогой друг,

Расскажу тебе, как мы ехали. Мы вышли рано утром, потом сели в поезд и я заснула, а вслед за мной все остальные. Мы все очень устали, потому что не спали до этого целую ночь. Первый день было очень душно и пыльно, и приходилось на каждой станции задергивать занавески, чтобы нас никто не мог видеть. Однажды вечером я выглянула, когда мы остановились у маленького дома, станции там не было, и можно было смотреть наружу. Ко мне подошел маленький мальчик, и попросил: «Дядя, дай газету, если у тебя найдется». Я сказала: «Я не дядя, а тётя, и газеты у меня нет». Я сначала не поняла, почему он решил, что я «дядя», а потом вспомнила, что волосы у меня были коротко острижены и вместе с солдатами, которые нас сопровождали, мы долго смеялись над этой историей. Вообще, в пути было много забавного, и если будет время, я расскажу тебе о путешествии с начала и до конца. Прощай, не забывай меня. Все тебя целуют.

Твоя Анастасия».